Воскресенье, 17.12.2017, 07:20
Приветствую Вас Гость | RSS

Официальный  сайт  Бутурлиновского  благочиния

Меню сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа

Жизнеописание святого Димитрия Ростовского 2часть

Димитрий был и историком, и историосо-фом, и беллетристом одновременно. Как историк, он старался избежать ошибок, сопоставляя и критически оценивая писания своих предшественников; тщательно объясняя читателям исторические реалии прошлого. Он предпочитал внешний факт — внутреннему, достоверность явную — частной уверенности. Например, он не поместил бывшее ему видение мученика Ореста в биографию святого, как то сделал бы всякий средневековый автор, а записал его особо, в конце, хотя с припиской: «А что сие видение я недостойный и грешный истинно видел, и точно так видел, как написал, а не иначе, сие под клятвою моею священническою исповедую».

 

Как историософ, в каждом житии он показывал источник всякого подвига и победы — веру, преображающую мир. Как литератор, он создал свой, особый стиль (к сожалению, сглаженный редакторами последующих изданий) — без лишних слов, энергичный, ясный. В переводе на русский этот стиль чем-то похож на пушкинский. Так что народ, который в XVIII веке читал именно Димитриевские Минеи, а не французские и русские романы, проявлял и весьма точное эстетическое, не только духовное, чутье.

 

Труд Димитрия не похож на сборник житий, составленный в свое время архиепископом Лазарем Барановичем,— тот был на польском языке, да еще в силлабических стихах. Главное в Житиях Димитрия — описание духовного подвига. Он сплавил воедино три богатейшие традиции: византийскую, латинскую и русскую. К творениям Симеона Метафраста, преобрази-

 

вшим греческую традицию, но в XVII веке слишком мало распространенным на Руси, к Минеям святого митрополита Макария,— к этим двум вершинам православной агиологии Димитрий добавил агиологию католическую. Он, разумеется, не включил в Минеи биографии святых, живших на Западе после «разделения Церквей», но постоянно сверялся с работами католических богословов, которые неустанно изучали сокровища древней церковной литературы.

 

В течение многих поколений после Димитрия никто не смог хотя бы проверить его труд — ни у кого не было ни таких знаний, ни такой библиотеки. Когда же появилось и то, и другое, Жития в XIX веке перевели, подредактировали, но и подсушили. Но главное осталось: дыхание веры, освобождающее человека от власти «исторических обстоятельств».

 

Создание житий святых меняло самого Димитрия. После начала этой работы у него начинает меняться стиль проповеди. В совершенстве освоив ораторское ремесло, Димитрий продолжает овладевать ораторским искусством: «Если теды хочеш Сына Божиа в теле нашем прославити — имеем же Его про-славити крестом, страданьми — так Его в теле своем прославили святые мученики. Але речем: не можем мы так. Хвала Богу! уже немашь гонения за Христа за Христианы. Несть уже мучителей, котории бо до отвержения Христа, до поклонения идолом принуждали... Не фра-суймая, знайдется туж межи нами и идол, и мучитель, и идолопоклонник покажется много,— а мучеников мало. Если то що грех — то идол, то що страсть, що помшел, и оказиа, побуждаючая и тягнучая до греха — то мучитель, а противишися им — то мучительство едино и повседневное, зачим каждый, греху сопротивляючийся, есть мученик, славячий в теле своем Христа повседневными страданиями» 10.

 

Русский государь Петр Алексеевич начал преобразовывать Россию. Он не сошел с пути, которым двигались его предшественники, и прежде всего продолжил объединение земель вокруг Москвы. Но как много сил ни отнимали пристройки к зданию империи, Петр прежде всего намеревался изменить историческую Россию (о духе, кажется, он и не задумывался). Он хотел просветить и оздоровить ее, распахнув окно в Европу.

 

Поэтому, после возвращения из поездки по Европе, Петр вдруг решил импортировать в Россию, кроме прочего, и европейских архиереев. Таковыми он справедливо счел украинских   епископов — людей   и   европейскогообразования, и европейской терпимости, вполне подвластных его воле. В 1700 году Петр назначает митрополитом в Рязань Стефана Яворского — ближайшего друга Димитрия еще с 1684 года. В 1701 году и Димитрий был призван — царь определил его митрополитом Сибири. При слабом здоровье Димитрий вряд ли бы доехал даже до Урала, и Петр, увидев это воочию, смилостивился — в начале 1702 года Димитрия перевели митрополитом в Ростов. Впрочем, в Сибирь Петр все равно послал украинца — тоже друга Димитрия, Филофея Лещинского ".

 

Приехав в Ростов в марте 1702 года, Димитрий ужаснулся. На Украине священник из малообразованных спросил его как-то: «Илия пророк был по Рождестве ли Христовом или пред Рождеством?» Здесь ни о чем не спрашивали, а когда сам Димитрий однажды спросил сельского священника, где тот хранит Дары — Тело Христово 12, ответа не было, батюшка знал только слово «запас». Впрочем, Димитрий нашел в себе силы пошутить: «Иереи слова Божия не проповедуют, а людие не слушают, ниже слушати хотят. От обою страну худо: иереи глупы, а люди неразумны». Нет нужды толковать эти слова, пытаясь уловить отличие глупости от неразумия; это просто горькая шутка.

 

Димитрий направил несколько грозных посланий духовенству, но никого не смещал и не посылал в монастырь на покаяние, как было принято в России. Более того, вопреки сопротивлению властей, он своей властью отменил бездушный обычай постригать в монахи овдовевших священников. Царь Петр издавал указы об отправке неученых детей духовенства в драгуны, а Димитрий говорил со скорбью: «Что тебя привело в чин священнический? Да спасешь себя и других? Нет, чтобы накормить жену и детей... Поискал Иисуса не для Иисуса, а для хлеба куса». И, по мере сил, защищал это закрепощенное государством, нищее и безграмотное духовенство.

 

1 сентября 1702 года начались занятия в школе, разместившейся в Ростовском кремле, где находилась резиденция митрополита. Жалованье учителям дали из казны. Кроме того, Димитрию разрешили (после смерти патриарха Адриана и упразднения патриаршества все, до мелочей, решали чиновники Монастырского Приказа) продать из его архиерейской казны меха, а деньги употребить на школу. На свои деньги он купил учебников, два глобуса, карты. Из двухсот учеников школы большинство были детьми духовенства, но были — что исключительно для того времени — и из других сословий. За обучение не платили, и даже — Димитрий опять-таки вымолил — положили по деньге в день «нищим, которые учити-ся будут русской грамоте».

 

Школьный курс, рассчитанный на три года, был «грамматическим» — ученики осваивали русский, греческий, латынь и риторику. Учителя, естественно, были украинцы. Чтению учились по молитвам, изучали церковное пение, а из языков на первое место Димитрий поставил не латынь, а греческий: «начало есть и источник всему любомудрию... от того бо вся премудрая учения во вся языки про-изыдоша» 13.

 

Димитрий нанимал учителей, составил для учеников краткий катехизис 14, а на латыни толкование на книгу Бытия. Он стал духовным отцом: сам исповедовал и приобщал. Он, наконец, определил общий дух школы как дух игры, веселья, максимальной свободы. В монотонной школьной жизни в игру, например, превращено было соревнование в учебе. Правила игры Димитрий позаимствовал у иезуитов: лучшего ученика класса провозглашали еженедельно императором, второго по успехам — сенатором. Их сажали вперед, с особой церемонией, так что каждую пятницу во всех классах слышалось торжественное воспевание: «Здравствуй, новый император». По праздникам в школе устраивали спектакли; учителя переводили с польского какую-нибудь церковную мистерию, а декорации, костюмы, представление,— все делали сами ученики. Как тогда выражались, это развивало «резолюцию, си есть благоразумную смелость».

 

Языки тем легче усваивались, что преподавались не как мертвые, а как живые. В упражнениях для перевода — вся русская жизнь эпохи: «Градоначальник в Ростове — воевода. Преступников в России ссылают в Сибирь. Пресветлейший взял Азов, возьмет и Ригу». Латынь и греческий были языками богословия, но Димитрий не хотел, чтобы слова о Боге отдавали мертвечиной. К классическим аллегориям то и дело приделывался смешной отечественный хвостик. Например, ученик, лучше всех написавший сочинение, уподоблялся кедру ливанскому, второй — кипарису, третий — финику, а прочим обращался не упрек и ругань — замечание на будущее: «Аще кто от вас на высшее место не пресадится, будет простою ракитою или горькою осиною». Вообще, хотя перед глазами учеников всегда были розги, но шутка и прощение считались более надежным средством исправления: «Аще кто и написан в эрратах (журнале ошибок), а вину принесет и речет: согреших, проспах, прогулях, не учихся,— прощение улучит».

 

Сохранилось одно распоряжение Димитрия по школе весьма грозного характера, да еще начинающееся совсем неприличным образом: «Дети, б... дети! Слышу о вас худо: место учения учитеся развращения. Неции от вас и в след блуднаго сына пошли конверсовать. Печалюся зело и гневаюся на вас, а якоже вижду, вина развращения вашего та, что всяк живет по своей воли — всяк болий. Того ради поставляю над вами сеньора господина Андрея Юрьева, чтоб вас муштровал, як цыганских лошадей, а вы ему будте покорны, послушливы, а кто будет противен, той пожалован будет плетью». Что ж! Семейный дух ростовской школы, наверное, не был бы вполне семейный без хотя бы одной такой — отеческой — вспышки гнева.

 

В достаточно подробных школьных материалах и воспоминаниях учеников практических следов этого приказа не видно. А обстановку в архиерейском доме, где обитало двести сорванцов, предоставленных после уроков вполне самим себе, вообразить легко: тут, оказывается, и святой мог выругаться. Подозреваю, что после этой вспышки Димитрий стал еще мягче относиться к ученикам. Так или иначе, для них митрополит — тогда его белокурые волосы уже поседели — невысокий, худенький, сутулый, с маленькой клинообразной бородкой и в очках, в ряске неизменного темно-

 

 зеленого цвета — навсегда остался «батюшкой нашим преосвященным».

 

Димитрий был монахом Печерской лавры — и за пять лет написал первый том Житий. Был он игуменом в украинских мона-стырьках — и за десять лет написал два тома Житий. Он стал главой огромной епархии и руководителем школы — и за пять лет написал последний, четвертый том. 9 февраля 1705 года он отметил окончание работы в дневнике, сопроводив запись молитвою: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко...»

 

Весной 1706 года первые выпускники покинули школу. И той же весной школа закрылась. Горько читать письмо Димитрия новгородскому митрополиту Иову — единственное письмо святителя, где он ни разу не пошутил: «Отставишася учениа, понеже вознегодоваша питающий нас, аки бы многая исходит на учители и ученики издержка, и уже вся та, чем дому архиерейскому питатися, от нас отнята суть, не токмо отчины, но и церковные дани. Оскудевше убо во всем, оскудехом и во учени-ах. Но да не продолжу писаниа, умолчеваю о прочиних поведениах наших, sat sapienti». Два латинских слова в конце означают: «Умному достаточно». И в дневнике своем Димитрий вдруг выписывает слова церковного историка Барония: «Священник не должен писать историю своего времени».

 

Димитрий хотел молчать, оставив кесарево — кесарю. Но кесарь отнюдь не хотел оставлять Богу — богово. Димитрий обличал священников, нарушающих тайну исповеди, Петр указывал доносить властям об антиправительственных настроениях, на исповеди обнаруженных. Димитрий подыскивал достойных иереев во всяком сословии — и получил указ, запрещающий рукополагать из крепостных крестьян. Само закрытие школы создавало неразрешимую проблему: необученных детей духовенства предписывали отправлять в армию, а денег на обучение не давали. Братств, подобных украинским и белорусским, здесь не было — в России их запрещали и век спустя; миряне ничем не могли помочь архипастырю.

 

Как ни крепился Димитрий, не выдерживал и он: более и ранее всего от петровских преобразований пострадала Церковь. Петр чинил страну, накачивая в ее трещины и пустоты дух рабства и насилия. Как-то во время литургии сквозь стены собора донесся вопль пытаемого на площади человека; Димитрий послал к воеводе, стоявшему в храме, с просьбой прекратить истязание, а когда тот отказал — ушел из церкви, прервав богослужение. Когда же однажды дочери воеводы громко смеялись во время службы, Димитрий добавил к заключительному благословению: «Благословение Господне на вас, кроме смеющихся...» Увы, среди смеявшихся над Церковью был, прежде всего, сам государь Петр Алексеевич.

 

Весь 1706 год, словно нарочно, Димитрий провел перед лицом царя: он был вызван в Москву по «очереди», чтобы государь насладился его проповедническим даром. Что ж! Димитрий всей душой молился о победе Петра — «да подастся ему свыше помощь и сила... зверское шатание льва Шведского оружием своим ук-ротити». Именно Петра хвалит он, говоря: «Хвалю добрый той нынешних времен обычай, что многие люди в иныя государства ходят учениа ради, из-за морей об умудрении возвращаются». Ведь сам Димитрий вырос на стыке различных культур: «Таинство евхаристии приносится,— говорил он,— за всех живых, не токмо правоверных, но и неверных,— да обратятся».

 

Но никак Димитрий не может быть назван «птенцом гнезда Петрова». Димитрий выписывал с Запада жития святых, книги богословов и мистиков — Петр оттуда же привозил нехристианскую и антихристианскую культуру. «Нынешних времен некоторые господа,— говорит Димитрий,— стыждаются в домах своих поставляти икону Христову или Богородичну, но уже некия безстыдныя поставляются изображения Венеры или Дианы, или прочих ветхих кумиров, или и новых...» Если, как всякий проповедник, Димитрий иногда говорил «мы», то ясно, что не он, а именно Петр из всего увиденного на Западе предпочел протестантские обычаи, облегчающие подчинение церковного народа нуждам земного престола: «Мы, оставив-ше сосца матере нашей (Церкви), ищем сосец... иноземческих, еретических, православию противных». «Речет Бахус, чревоугодный бог, с учеником своим Мартином Лютером: надобно в полках не смотрити поста, и в пост ясти мясо, чтоб полковые люди в воинстве были сильны... Но Гедеоново воинство, и постясь, победило мадианитян» 15. Между тем отнюдь не Бахус, а Петр (чтивший, впрочем, Бахуса) издал указ, запрещавший посты в армии. И если Димитрий сравнивал Петра с великими царями, то сравнение было не в пользу царствующего: «Изомроша блазии людие, несть в них Константинов, несть Владимиров, несть прочих богобоящихся любителей благолепия дому Господня» 16. После 1706 года Димитрия перед лицо царя не вызывали.

 

Среди проповедей святого Димитрия почти нет других упреков царю. Петр был плоть от плоти русского народа. Самая, может быть, лучшая и живая по сей день проповедь святого

 

 Димитрия аллегорична, в лучших традициях могилянской школы — но в то же время до предела реалистична: он рассказал о том, как ходит по земле Царство Божие, не находя любви ни в боярских чертогах, ни в купецких домах, ни даже в храмах, превращенных в вертепы: отовсюду оно прогнано и продолжает стучаться в сердца. Димитрий был свидетелем того, как росли величие и гордость России, одновременно с возрастанием духа угнетения и ненависти; и перед этой Россией он свидетельствовал о Царстве Божием. Любовь к ближнему и любовь к Богу — неотделимы: «Учтивый человек, хотя плюнуть, усматривает место или угол какой, чтоб не произвесть гнусности в очах людских и себе не учинить мерзости,— а мы на лице Христово плюем, когда ближнего нашего славу поносим». Он печалуется о нищих и обличает ленивых, он не оставляет в покое даже архиереев: «Не добро есть архиерею не имети во устах слова,— учителю нарицатися, а не учити — источники на мантии носити, а от уст источников учения не источати — пастырю глаголатися, а пажити овцам не предлагати — апостольский чин на себе носити, а апостольски не благовествовати».

 

Святые — не герои, а свидетели о Христе; Димитрий, описывая их жизнь, стал не историком — свидетелем о вере. Объясняя в проповеди притчу о Царстве Небесном — драгоценной жемчужине, «бисере» по-славянски, Димитрий впервые, видимо, назвал на русской земле имя католика, жившего после «разделения», наравне со святыми: «Мы, на сей праздник зде со-брашиися, собрахомся видети продажу и куплю... Гость (т. е. купец) от западных стран — чужий человек, но не с худым товаром — Фома, именуемый (Кемпийский) свой сундучок открывает, свою книжицу: О подражании Христовом, и показует бисер, зовомый смирение ". От Карфагены святый Киприан показует нам бисер, нарицаемый чистота... Вси добры, вси честны. Который же есть бисер всех превосходящ? Сам Бог, воплощенный Христос Спаситель». В то же время Димитрий за годы, проведенные в России, узнал и полюбил ее духовные сокровища: в четвертый том Миней он включил намного больше биографий русских святых, чем в предыдущие.

 

Несколько книг задумывал Димитрий после окончания Миней: всемирный летописец, сочинение о святынях и святых Ростова, толкование к Псалтири — но один труд дал ему довершить Господь: острый и резкий «Розыск о брынской вере». Книга, направленная против старообрядцев, защищала веру от всякого обрядоверия. Еще за год до издания «Розыска» — в 1707 году — Димитрий писал Стефану Яворскому о раскольниках: «Неисцельную рану лучше с молчанием сносить, чем бесполезно и с убытком врачевать — они и из добрых, полезных и святых вещей соблазняются». Может быть, потому он и взялся за этот труд, что почувствовал: раскол не отделил обрядоверия от православия, а расколол обрядоверие на две равно злые части. Рассказывая в «Розыске» о том, что натолкнуло его на мысль писать о брадоб-ритии, он рассказывает о встрече именно с «правильными» православными. Это на их заявление: «Велят нам по государеву указу бради брити, а мы готовы главы наши за брады наши положити» — Димитрий ответил чисто украинской мягкой шуткой: лучше не пощадить бороду, которая отрастет, чем потерять голову, которую вновь обретешь разве что в общее всех воскресение.

 

«Вера есть вещей обличение невидимых»,— повторил Димитрий за апостолом Павлом и упрекал старообрядцев, что их вера — это старая икона, восьмиконечный крест, старые книги, семь просфор и два перста. «Все то вещество осязаемое, а не бози, а понеже не бози — убо не вера». Для украинца, богослова и святого, все споры о деталях обрядов казались — рядом с судом веры — даже смешными. Конечно,— говорил Димитрий,— четве-роконечный крест, ругаемый старообрядцами, является, как они выражаются, «латинским» — «ибо Христа распяли римляне, которые в Русь по осьмиконечный крест (в него раскольницы аки в Бога веруют) не послаша».

 

«Розыск» оказался неудачной книгой — старообрядцев она, как и опасался Димитрий, не исцелила, но вызвала лишь всплеск ненависти с их стороны. Но «Розыск» усердно читался и не старообрядцами.

 

Димитрия можно назвать писателем. Полное собрание его сочинений насчитывало бы томов сорок. Писательство — не сочинительство! — было для него ежедневным, нелегким, профессиональным трудом. В его письмах попадаются подчас фразы, на первый взгляд легковесные — когда он напоминает знакомому об утерянном житии пророка Михея, то пишет: «Где святый Михей скрился? А мы его ищем, отца Феолога вопрошаем». Это фамильярность специалиста, который благоговеет перед пророком. И совсем современно звучит просьба к тому же Феологу — доброму знакомому, сотруднику Московского Печатного двора:

 

«Попроси чаю не великое: в Ростове несть, где взять, а надобно временем». За этой просьбой — «деннонощная», как говорил Димитрий, работа, когда чашка чаю разгоняла усталость. Не по-епископски Димитрий уснащает свои частные письма латинскими цитатами из Ювенала, Вергилия, Марциала — пополам с библейскими, иронизирует над своей усталостью (предвещавшей, кстати, скорую смерть): «И очища не по-прежнему глядят, и ручище пишущее дрожит».

 

Писательство было для Димитрия служением Богу, Церкви, людям: «Моему сану надлежит слово Божие проповедати не точию языком, но и пишущею рукою». Между прочим, в 1686 году Димитрий переписал послание иерусалимского патриарха в Москву, осуждавшее украинских богословов, так как «довольна бо есть православная вера ко спасению, и не подобает верным прелыцатися через философию и суетную прелесть». Димитрий не был согласен с патриархом. Он говорил: «Несмь благонравен, но злонравен, обычаев худых исполнен» — но следующим пороком называл: «В разуме далече отстою от разумных». И он просил у отца Феолога молитв не только о спасении души, а о творчестве своем, чтобы молитвы помогли «в спасении моем безнадежном и в предстоящем мне книжном деле». Понуждая друга — митрополита Стефана — к изданию проповедей, Димитрий писал: «Хотя и труд множайший употребится, но и воздаяние немало от Бога уготовится». Сам Димитрий молился: «Господь да просветит мою тьму и изыдет честное от недостойного».

 

Димитрий сознавал, что главный труд его — жития святых. Когда книга была окончена и святитель взялся за «Летописец», он писал: «Довлеет нашему брату жития святых, написанные зрети, их же совершения способи нас Бог». Здесь слышится и восхищение перед источником своего вдохновения, и грусть. Он продолжал писать, но «Летописец», как он признавался Феологу, был начат «от скуки». Кстати, письмо Димитрия, где речь идет о «Летописце»,— великолепный образчик его уникального языка, соединившего четыре наречия — от украинского до латыни:

 

«Вем же, в книгописательстве aliud historicum esse, aliud interpretem, aliud нраво-учителем. Однако же я, грешным, все то rgmatwal, jak grach z kapustu, чая иметь книжицу оную, яко notata у fragmenta, же было что часом для казаня».«Знаю: в книгописательстве иное быть историком, иное толкователем, иное нравоучителем. Однако же я, грешный, все это смешал, как горох с капустой, желая иметь книжицу оную наподобие примечаний и черновиков, дабы иногда к проповеди что годилось».

 

 Кончая «Розыск», Димитрий вновь поминает скуку — «наскучило о расколе». Много сочинений, кроме Житий, было им написано, много издано — но Жития остались заветным детищем. После них ремесло литератора казалось пресным — Димитрию, не читателям, которые в сотнях экземплярах переписывали его неизданные сочинения. И если он продолжал литературные труды, то именно потому, что видел в них свое оправдание: «Не с таким усилием намерих писать, чтоб скоро книгу совершить, но токмо, чтобы не в праздности быть и не туне бы хлеб ясти, а совершение — як Бог устроит». «Что-нибудь в славу Божию делать долженствуем, да час смертный не в праздности нас застанет».

 

Димитрий не похож на типичный образец потому, что писательство не скрыло, а выявило неповторимый его характер. Между тем образы древнерусских святых, как правило, скрыты житиями, словно окладами — искусными, холодными и стандартными. Лицо Димитрия — неповторимое, живое. Мягкий юмор, подчас с горчинкой, отличал его. Времена были тяжелые, он принимал эту тяжесть, говоря, что «ветвь под тяжестию всегда пло-дотворит», но в письме другу в Вильно шутил невесело: «В том разве одном различествуем мы между собою, что нам беда от своих, а вашему преподобию от чуждых». Будучи архипастырем, Димитрий предпочитал именовать себя «архигрешником».

 

Смирение Димитрия было поиском мира. Ради мира церковного он, не отрекаясь от почитания Непорочного зачатия или своего мнения о времени совершения евхаристии (совпадавшего с католическим), молчал о них. Ради мира- он молчал, когда Петр I отбирал владения Церкви — хотя для себя и близких друзей составил обличающую такое «преобразование» историческую справку. Димитрий вообще умел обходиться с «мирскими». Он, с сомнением спрашивавший у Яворского — не на молоке ли сделаны присланные в подарок «немецкие сухарики», можно ли их есть постом — писал ярославскому воеводе Воронцову, благодаря за хорошее отношение к учителям: «Челом бьем твоей милости за водку, пили мы за здравие твое и благодарствуем».

 

Ростовцы запомнили необычную, на западный лад, молитву святителя: по три часа лежа перед распятием, распростершись крестом. В первую неделю великого поста и в Страстную он ел один раз — в четверг. Более всего, однако, ростовского летописца поразил другой подвиг Димитрия, когда митрополит за сутки прошел  от  Ростова  до  Ярославля   (больше

 

полусотни километров), отслужил обедню и тут же пешком  вернулся -в Ростов. Ему было тогда 57 лет.

 

Димитрий предупреждал: «Не дивно дебелому плоти угоднику с толстым брюхом не втиснутися в тесная врата небесная, то дивно и жалостно, яко изсушивый плоть свою многим воздержанием, едва кожу токмо на костех имея, не втиснется, не внидет во небесныя врата». Гордыня — опаснее обжорства. Лучше всего, может быть, звучание веры Димитрия передает не проповедь, а одно из писем: «Христос, чаю, забился в чуланчик сердца Феолого-ва,— пишет он другу,— и почивает на одре боголюбезных мыслей его, а отец Феолог ему рад, потчует его вином умиления. Попроси Его, чтоб и меня посетил, ибо немоществую. Не забудьте меня, егда молитвы к Богу простираете и егда чарку водки полную испиваете, аз же вас такожде не забуду».

 

Средневековые составители (и читатели) житий полагали, что святой всегда знает время своей кончины, и соответственно описывали их последние дни. Когда писалось житие Димитрия, и ему было приписано такое знание о часе кончины. Но сохранилось письмо, написанное накануне преставления — 27 октября 1709 года. Это письмо старика, уже оставляющего земные — в том числе литературные — хлопоты: «Катехизис еретический приняв, посмотрел и паки послах к вам. Видел я его давно, когда еще в Литве бех, токмо творцов его позабыл. Недосужно мне о нем упражнятися, дал бы Бог коего иного охотника».

 

Это письмо больного старика, не скрывающего немощи, но покрывающего болезнь шуткой: «Аз же изнемогаю... Прежде бывало мое здравие пополам: полуздрав и полунедужен. А ныне недугование превозмогает, и едва доля здравия остается, обаче будто мужаюся и движуся о Господе моем, в Его же руку живот мой».

 

Это письмо администратора и литератора, не имеющего ни покоя, ни сил: «Дела ныне никакого не делаю: до чего не примусь, все из рук падает; дни мне стали темны, очи мало видят, в нощи свет свещный мало способствует, паче же вредит, егда долго в письмо смот-рюся, а недугование заставляет лежать да стонать». В этом письме нет предсказания о часе смерти, есть даже прямое незнание о том, но тем искреннее звучат слова веры: «В таковом моем нездравом здравии на вем, что чаяти, живот или смерть — в том воля Господня да будет. На смерть не готов, обаче по воле и по велению Господню должен готов быти».

 

В этот день Димитрий посетил постриженную   им   в   монахини   Варсонофию   Козиц-

 

кую — кормилицу царевича Алексея. Вечером он, чтобы облегчить кашель, стал ходить по келье — двое слуг поддерживали его. Позвал к себе певчих и, прислонясь к горячей печи левой стороной груди, где болело сердце, слушал, как они пели сочиненные им самим песни — «канты», молитвы Иисусу:

 

Иисусе мой Прелюбезный,

 

сердцу сладосте, Едина в скорбях утеха,

 

моя радосте. Рцы души моей:

 

Твое есмь Аз спасение, Очищение грехов,в рай вселение... 

 

Вскоре Димитрий отпустил певчих, задержал только любимого помощника — певчего и писаря — Савву Яковлева и стал рассказывать ему о своей юности, о своем пути. Уже отпуская, благословив, поклонился юноше почти до земли и поблагодарил за труды по переписке своих сочинений. Тот смутился. Димитрий, повторив: «Благодарю тя, чадо!» — вернулся в келью. Уходя, Савва заплакал.

 

На следующее утро — 28 октября — вошедшие в келью нашли Димитрия уже мертвым. Он скончался во время молитвы, на коленях.

Поиск
Календарь
«  Декабрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Архив записей
Друзья сайта

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz